Математики смогут судить об этом, и уже сегодня среди них есть те, на суд которых я готов отдать свое дело. Теории Джевонса и моя вскоре после их появления были переведены на итальянский язык, равно как более ранние попытки Вевеля (Whewell) и Курно (Cournot). Затем в Германии к уже извест­ным работам Тюнена (Thunen) и Мангольдта (Mangoldt) прибавилась работа Госсена, прошедшая сначала незамеченной. С тех пор в Германии, Австрии, Англии, Италии, Соединенных Штатах появилось значительное количество работ по математической экономике¹¹. Формирующаяся таким путем школа вполне сумеет различить среди всех систем ту, что должна составить науку. Что же касается экономистов, которые — не зная математики, не зная даже точно, в чем состоит математика — решили, что последняя не может служить выясне­нию экономических принципов, — то они могут идти своей дорогой, повторяя, что «человеческая свобода не может быть вставлена в уравнения» или что «ма­тематика абстрагируется от трений, которые составляют все в моральных на­уках», и другие столь же «сильные» любезности. Они не смогут сделать так, чтобы теория определения цен в условиях свободной конкуренции не была теорией математической, но поэтому они всегда будут стоять перед альтерна­тивой: или избегать этой дисциплины и разрабатывать прикладную политичес­кую экономию, не разработав чистую политическую экономию, или же прини­маться за нее, не имея на то необходимых средств, но тогда будет и крайне плохая чистая политическая экономия, и крайне плохая математика. В уроке 40 читатель найдет образчики этих теорий, являющихся математическими, как и наши, но чья единственная разница с нашими состоит в том, что мы всегда стремимся иметь в наших задачах столько уравнений, сколько неизвестных, в то время как эти господа то определяют одно и то же неизвестное с помощью двух уравнений, то используют одно уравнение для определения двух, трех и четырех неизвестных. И, надеюсь, можно сомневаться в том, чтобы подобный метод мог до бесконечности противопоставляться тому, на основе которого стре­мятся создать чистую политическую экономию как точную науку.

Впрочем, будет ли это сделано немного раньше или немного позже, это уже не наше дело, и оно не должно заботить нас. В настоящее время очевидно, что политическая экономия, как астрономия, как механика, — наука одновре­менно экспериментальная и рациональная. И нельзя ее упрекать в том, что она слишком долго приобретала вторую черту. Астрономии Кеплера и механике Галилея потребовалось сто пятьдесят и двести лет, чтобы стать астрономией Ньютона и Лапласа и механикой Даламбера и Лагранжа. Однако прошло ме­нее века между появлением работы А. Смита и попытками Курно, Госсена, Джевонса и моей. Мы были, следовательно, на своем посту, и свою задачу мы выполнили. И если Франция XIX столетия, ставшая свидетельницей рождения новой науки, осталась к ней полностью безучастной, это объясняется таким отмеченным буржуазной ограниченностью взглядом на интеллектуальную куль­туру, в силу которого она разделилась на две разные зоны: в одной "производят­ся" счетчики, лишенные философских, моральных, исторических, экономи­ческих знаний, в другой процветают эрудиты, не имеющие никакого матема­тического понятия. ХХ век, который недалек, даст почувствовать потребность, даже во Франции, в том, чтобы передать общественные науки в руки людей общей культуры, умеющих владеть одновременно индукцией и дедукцией, рассуждением и экспериментом. И тогда математическая экономика займет свое место рядом с математическими астрономией и механикой; и в этот день справедливость будет отдана и нам.